стоит лишь единожды Увлечься, чем-либо и ты -погрязнешь в мире сУеты.
Соблазняют лишь тех, кто уже соблазнился
У меня могло подняться настроение только оттого, что мама просто вошла в комнату. Глаза ее искрились и меняли цвет в зависимости от освещения. Улыбка согревала, как теплое стеганое одеяло в холодную ночь. В маминых длинных каштановых волосах появилось несколько седых прядей, но я никогда не считал ее старой. Когда мама смотрела на меня, казалось, что она видит во мне одно только хорошее.
навешивания ярлыков - это стратегический прием тАм, где исчерпаны - аргУменты.
Женщина по Жизни несет извечное коромысло…"нАдо - а нАдо ли"
Неуверенность разрушила столько возможностей…
Тот, кто дает,
всегда остается
должен.
Как много, чтоб ПОНЯТЬ.
Как мало, чтоб обидеть…
В семнадцать лет считала я,
Что сорок лет - такая старость!
Уже в морщинках жизнь моя,
И сердце чувствует усталость…
И боль ночная у виска,
Конечно, тоже не отрада…
Но все же старость не близка,
Еще прожить лет сорок надо!
Еще пружинит жизнь моя,
Разнообразьем чувств богата,
И счастья жду, как прежде я,
А время мчится без возврата!!!
Как жизнь сложна, но как она прекрасна!
Порой жестока и горька,
Порой ласкает, согревает,
Какая есть - она твоя!
Твои страданья и обиды,
Твой звонкий смех и час удач,
Твои рассветы и закаты,
Твоя судьба, твой звёздный час. Живёшь и радуешься жизни,
Иль плачешь ночью в тишине,
Всё это лишь твоё, поверь мне,
Твоя судьба досталась лишь тебе. Не в наших силах изменить судьбу И некого винить за это,
Жизнь коротка… Мы гости на земле,
Но слишком поздно понимаем это.
вот за это тобой дорожу, мой Единственный правильный, охраняю тебя от любых любопытнейших глаз… Ты - частичка Меня, в этом мире из лжи и отчаянья… мой Душевный приют… мой слУчайный - непрошеный шанс.
Написать тебе? Но о чем? Ты ведь прекрасно знаешь, что я не умею просто и красиво писать об обычных вещах. Только надрывно, болезненно. Мой внутренний мир пуст и черен как сажа - оттуда ничего красочного не выходит. Только серая, тягучая безнадежность.
Я не могу писать о прошлом. Когда я это делаю, то чувствую себя старой сломанной куклой, которой выкручивает суставы малолетний бездельник. Все глаголы неожиданно пропадают и остается только странная, ржавая струна, тренькающая на одной унылой ноте: боль-но, боль-но, боль-но…
Нет, конечно, со временем эта боль становится повсеместной, постоянной, как зубная. С ней срастаешься, приучаешься жить с ней как с чем-то нормальным. И она больше не сводит с ума. От нее больше не хочется лезть на стену, писать грустные стихи, так пугающие маму и изображать из себя Электроника, который ничего не чувствует и никогда не плачет.
Знаешь, я никогда не требовала в своей жизни присутствия другого человека - любой человек, подошедший слишком близко, всегда воспринимался мной как досадное недоразумение, помеха, аномалия, соринка в моем безупречном глазу, в конце-концов… Потому что состояние одиночества для меня нормально. Оно заложено в меня природой. Я не считаю его неестественным. Да-да, бывают еще на свете люди с таким вот психологическим уродством. Такие как я выживают на необитаемых островах и не только не сходят с ума - они даже не сбиваются с мысли. Было бы что пожрать! А поболтать и с собой можно, если уж очень захочется.
Я не умею говорить о настоящем. Как-то это вымученно получается. Даже самые веселые моменты приобретают оттенок легкой меланхолии. Моменты душевного подъема сменяются какой-то серостью, депрессивностью, ниочемностью…
Я люблю летное поле. Аэродромы. Готова гулять часами, смотреть часами. Как легко и красиво приземляются самолеты, как устало и тяжело карабкается в небо старый, огромный, потрепанный борт «Трансаэро». Как ползет на свою стоянку «ЭйрСатана». Как серое самолетное пузо проносится прямо над твоей головой, и ветер уносит твою шапку…
Я не умею писать о других людях. В моих текстах счастливые люди выглядят не так уж счастливо. Даже вон та парочка, что зябко жмется друг к другу на лавочке в парке - он обнимает ее, а сам провожает взглядом каждую мимо проходящую юбку.
Никому, никому нельзя верить. Особенно тому, кого, как тебе кажется, ты любишь. Все они предают. Все уходят. И не оставляют тебе ничего, кроме горечи и неумения жить в одиночестве, в половину себя, в половину сердца, в половину души.
Рассказать тебе о том, как умирают близкие, родные, незаменимые? О чувстве неизбежности, неизменности, неизбывности? О понимании и отрицании этого факта? О пяти стадиях скорби: неверии, гневе, депрессии, осознании и принятии? О чувстве глубокого вакуума, в котором ты вязнешь, как в грязи?
Рассказать о том, что делает нас человечнее? Или вовсе лишает нас этого качества? Нет, вовсе не наши поступки, а наше восприятие действительности. «Я воспринимаю это так - поэтому я чувствую то - потому я делаю это.» Не иначе. «Я воспринимаю мир как огромную тарелку супа, поэтому я чувствую себя рыбой и всплываю кверху брюхом.» «Нет ничего хуже, чем быть жестоким к своим близким, но ко мне были жестоки, я чувствовал боль и хочу, чтобы они ее тоже почувствовали.»
А ты знаешь, что от стрельбы из классического лука пальцы стираются в кровь, как от гитарных струн? Что ночь еще более черна в лесу, в самой его глубине, когда кроны деревьев закрывают все небо? Что лошадиная шерсть пахнет молоком, а лошадиное молоко - шерстью? Что даже самое необъятное чувство измеряется временем его присутствия в нашей жизни? Что у всего самого лучшего есть конец. Черта. Рубеж. Последний предел. За которым только голые чувства: обессилие, обезножие, обескровие, обескожие.
Вот тогда не остается ничего, кроме пустоты внутри тебя. Еще одного уродства, еще одной дыры в фундаменте твоего постылого душевного мирка, который кто-то считает богатым и цельным. А на самом деле там пусто. И все, что наполняет его, тоже эфемерно: эхо чужих слов, чужих чувств, чужих поступков. Вот мы и подошли к главному уродству моей сущности: неспособности полноценно чувствовать что-либо, воспринимать мир и людей. Неспособности быть собой.
Я пуста.
И ты все еще хочешь, чтобы я писала тебе?
Уходите вовремя домой
От себя изживших отношений,
Уходите ранним утром, тьмой,
И не ждите тщетно воскрешений.
Уходите молча, без обид,
Не сжигайте лягушачью кожу,
Даже если ненависть кипит
И вернуться хочется в прихожей.
Уходите от любимых глаз,
Если жгучий холод в них пылает,
И не реагируют на вас…
Это очень больно, но бывает.
И поймите, он не виноват!
Ну, не получилось, не заводит…
Он внутри, возможно, даже рад,
Что чужая женщина уходит.
Говори о любви, разливая кровавые вина.
Эта осень пьянит, словно линия женских ключиц.
Половина тебя. Мне досталась тебя - половина.
И, ни шанса на целое. Все так и будет. Молчи.
Беззащитность свечи - это повод - казнить меня дважды,
Унижая попытками скрыть вездесущее «бы».
Удивительно, как, мой герой, безнадежно бумажный,
Остается живым, поднимаясь над дымом трубы.
Перспектива проста - ослепительно, пристально, близко.
Ты сидишь у камина, рифмуя наш вечер с листа.
Мои пьяные губы болят, как стигматы Франциска.
Твои вечные строки звучат, как заветы Христа.
Он сидит, словно идол, бесстрастно-надменный и жёсткий,
Он сплетает цинизм своих фраз с простотой бытия.
В его жестах спокойных, во взглядах холодных и хлёстких
Есть харизма факира, с которой не спорит змея.
Он не ищет друзей, не боится врагов, не теряет надежды.
Он как хищник пустынь, только с опытом чисто людским.
Он безумно хорош. Он желанней, чем все, кто был прежде.
И летать, как и ползать, вдвоём - можно только с ТАКИМ…
Он не терпит подделок ни в винах, ни в брендах, ни в чувствах,
Он влюблён в эту жизнь, но не даст ей себя победить.
Он адепт наслаждений, он чуткий ценитель искусства,
Его сложно понять, и, пожалуй, непросто любить…
Он давно наплевал на стандарты, побитые молью,
Перешёл Рубикон, записавшись в разряд «не для всех».
Его нежность порой так остра, что покажется болью,
Как приправой для блюда, иронией сдобрен успех…
…Он сполна наделен хладнокровной, расчётливой силой,
У него даже в битве последней не дрогнет рука…
Я смогла бы с ним жить. И без фальши назвать его «милый».
…
Есть одна лишь проблема - я с ним незнакома Пока…